“Конский хвост”, Театр Около дома Станиславского, 21.06.2010

Спектакль по пьесе современного японского драматурга Судзуэ Тосиро. Сюжет пересказывать бесполезно – очарования спектакля это не передаст, только собьет с толку. К тому же действия героев и в особенности мотивы их поступков в дальневосточной литературе часто труднообъяснимы для европейца. Но «про что», к счастью, здесь неважно, а важно – «как».

Начинается все с того, что из тени появляется Музыкант и в течение первых десяти минут дудит в национальный инструмент. Зрители смирно слушают; к концу десяти минут, правда, начинаются покряхтывания, перешептывания, почесывания и вообще первые признаки зрительского нетерпения – но, однако же, с оттенком уважения: шумят деликатно, как в скучном музее.

Мелькнула, конечно, нехорошая мысль, что «раджа просто смеется над нами» -- получите, мол, снобы, дурачки околотеатральные, дозу концептуального; сами хотите этого, с тщеславием вашим, с оглядкой на ученого соседа – ну вот и слушайте. Но эту мысль я прогнала, и появилась другая: что несколько минут японской музыки в начале спектакля нужны были, чтобы совершить некоторый переход – туда, в чужое культурное пространство. Даже перелет, учитывая расстояние. И были мы все, пока слушали Музыканта, пассажирами небывалого театрального корабля.

Переход, правда, совершился не сразу. Некоторое время я смотрела на сцену, осознавая, что это сцена, что я в театре, и что вообще эта искусственная Япония чем-то напоминает достославный пионерский лагерь, где я отбывала проходила практику. Там была организована Неделя Японии – со спектаклем, выставками и прочим. В одной из сцен спектакля понадобилось изобразить чайную церемонию; герои (самурай и учитель чайной школы) орудовали пятилитровым алюминиевым чайником с кривоватой надписью «столовая» и керамическим чашками для компота. С тех пор я боюсь европейских интерпретаций японского быта.

А между тем я и сама не заметила, как переход совершился. Создателям спектакля удалось передать, на мой взгляд, главное: ощущение странности, чуждости. Нет, «чуждости» неправильное слово, потому что в нем есть враждебность; нужна чуждость без враждебности. И в этом смысле в спектакле есть несколько изящных решений.

В японской речи другие интонации, не те, что в нашей, к тому же тоновое ударение. А в  спектакле актеры разговаривают монотонно, почти на одной ноте; японского в этом немного, но достигнуто очень важное: ощущение другого языка, другой манеры выражаться, других культурных норм. В этом измененном языковом пространстве странности пьесы, те самые культурные отличия, выглядят вполне естественно: никому не придет в голову удивляться, отчего потерявшие ребенка супруги изображают светлячков, зачем на дружбу нужно спрашивать разрешения, откуда взялась в семейном разговоре тема стихосложения.

Еще находка – это свет, точнее, воспетая Танидзаки тень. Тени в спектакле значительно больше, чем света, и это очень хорошо и очень достоверно. Тень – интересна и многообразна (от кромешной тьмы до изящной полупрозрачной тени на актерах в финале), а свет чаще всего жалкий и неверный, как от одной слабой лампочки.

Из актеров очень понравились Сергей Каплунов и Елена Кобзарь (супруги-светлячки),  и рыжеволосая Томоё – Инесса Александрова. Чудный Иван Игнатенко – ну, собственно, из-за него я на этот спектакль и пошла, помня шустрого Василия из «Доходного места» и сто лет не виданного Бригеллу. Он какой-то радостный. Не по чувству, которое изображает или испытывает, а по чувству, которое вызывает. Даже когда плачет, закрываясь от зрителя лапкой рукой, и хочется подойти и утереть ему слезки, и утешить, – все равно радостный. А когда достает собеседника, какой радостный! В сцене свидания с Мэгуми Мураи «мандражирует» очень убедительно, и это выражается в первую очередь положением тела, разницей между тем, что было, и тем, что есть. Он в этой сцене очень скован – сидит, как аршин проглотил, с застывшей «доброжелательной» улыбкой, и похож на японского служащего, из тех, что не уезжают домой и горят на работе.

Так Япония это или нет? Да, конечно. Нет. Неважно.