Александр Иняхин Гастроли Большого драматического театра им.Качалова из Казани прошли на сцене МХТ имени Чехова с 15 по 18 ноября и были приурочены к 1000-летию столицы Татарстана. Постановки Александра Славутского и его неизменного сценографа Александра Патракова москвичам известны давно. Зрители привыкли, что в этих спектаклях очень сильна сценографическая образность – «картинка», создаваемая А.Патраковым, неизменно виртуозна и значительна. А по режиссерскому языку спектакли Казанского БДТ всегда энергичны, темпераментны и нередко заряжены едкой язвительностью, насмешливостью и горькой иронией, то есть, признаками, которые определяют саркастичность художественным стилем. А потому, вслед театру абсурда, эти постановки хочется назвать театром сарказма. Саркастичность по-разному, но явно чувствуется и в любовной мелодраме «с историческим оттенком» Ираклия Квирикадзе, и в социальной сатире Б.Брехта и К.Вайля, и даже в вечных сюжетах Чехова и Пушкина. История, рассказанная И.Квирикадзе, кажется особенно саркастичной. «Американская шлюха, или Путешествие с папой-алкоголиком по России», при всем нешуточном драматизме, иронизирует над «сознательной избирательностью памяти, удивительным образом совпадающей с ностальгией по собственному прошлому, что приводит к тому, что страшные события покрываются романтической пеленой», - читаем в аннотации к спектаклю. Говоря проще, ужасы и страхи реальной жизни сквозь время предстают чем-то загадочным и притягательным. Кстати, пожалуй, впервые здесь А.Патраков немногословен и никак не усложняет «содержание пространства». Сцена почти пуста. Лишь несколько полупрозрачных плоскостей, пересекаясь в разных направлениях, создают видимость реальной среды действия. Эта видимость реальности – ключевой образ эпохи 30-40-х годов, пронизанной страхом, замешанным на энтузиазме. Капитан американских войск Эрвин Паркер (Илья Славутский), полюбив русскую девушку Соню (Эльза Фардеева) оказывается в самом горниле противоречий эпохи. Жизнь героев протекает между двумя катастрофами – Второй мировой и холодной войной. Потому содержание вовсе не сворачивается к лирической мелодраме. Напротив, вместо уютной лирики звучит горькая ирония, развивается саркастическая трагикомедия. Молодые люди, охваченные страстью, живут по сути в разных измерениях. Естественное выражение чувств, на какое способен Эрвин, недоступно Соне, ставшей объектом дурных наклонностей наглого генерала НКВД, порой присущи и ему). Столь же неколебима и страшна своей преданностью «делу» капитан НКВД в блистательном исполнении Светланы Романовой. Выжженная блондинка с жидкими косицами, свернутыми в два жалких «бублика», эта капитанша вызывает священный ужас своей въедливой готовностью сделать, что прикажут. Более того, она постоянно провоцирует активность своего начальства, на которое может и настучать, если возникнут указания свыше. Она тоже продукт Системы, крепкая ее «шестерня», с пугающей бесстрастностью функционирующая внутри ( и снаружи) военизированного сообщества особей, полагающих себя движителями истории. Самолюбование – один из базовых признаков этой компании. Высшие чины и юные офицеры, дамы в соболях и конвоиры, способные к карьерному росту, - все в равной степени упоены толикой доставшейся власти или мерцающим ее призраком. Вообще призрачность всего и вся очень точно выбрана театром как основной признак среды и жизни. Правда, тут есть и люди «как таковые», которые вполне искренне и вдохновенно поют патриотические песни, выстраивают пирамиды, исполняют оперные арии в правительственных концертах, этом изобретении Системы, которого нет в теории жанров, но которое многие годы процветало на одной шестой части земной суши. Монолитное якобы единение масс было парадоксальным способом спрятаться от проблем. После булгаковских «Роковых яиц» «Шлюха…» - второй случай, когда театр бесстрашно и мужественно говорит о том, насколько трагично для людского сообщества отсутствие культуры самосознания. Этот «единый порыв» извне внушенной общности трагикомично обезличивает конкретного человека. В лучшем случае, он прячется за маску. Так, Михаил Галицкий хорош в роли наивно-лукавого Федора-Ленина, который подвизается на казенных подмостках официальной народности, но в глубине души ухитряется сохранить доброту и истинную человечность. Мелодраматические мотивы, которых хватило бы на мыльную оперу, в спектакле взяты под надзор иронии, что увлекательно усложняет его стилистику. Дракон где-то далеко, и если даже требует жертв, то давайте, братцы радоваться, что пока не наша очередь!.. «Трехгрошовая опера», незадолго до московских гастролей показанная на Волковском фестивале в Ярославле, предстала спектаклем темпераментным, агрессивно-социальным, но похожим на некую саркастическую версию «Приключений Буратино». Молодой Мэки-Нож Ильи Славутского и впрямь напоминает обнаглевшую деревяшку с претензиями, а чета Пичем (Светлана Романова и Михаил Галицкий) явно живет по законам, какие сами себе выдумали лиса Алиса и кот Базилио. Человеческие признаки сохраняет лишь тюремщик Смит Геннадия Прыткова, персонаж «теплокровный», занятый, логично и уютно существующий в этом проржавевшем и лязгающем мире. Сарказма тут тоже хватает. Сюжет кажется пародийным пересказом романов Диккенса, возникают саркастические аналогии с «Алыми парусами» (Полли – Эльза Фардеева поет свою кровавую балладу как явный перевертыш гриновской Ассоли). Мэкки отбивается от обеих «жен», словно мольеровский Дон Жуан, а королевская милость в финале – привет от «Тартюфа»… Но чем больше культурных аналогий, тем очевиднее черствая сущность брехтовской логики, которая для него выше искусства. «Вишневый сад» Чехова предстал по сути некоей свободной версией пьесы. Многое в ней сыграно с каким-то странным «этюдным энтузиазмом», когда текст порой только угадывается, а то и вовсе звучит «близко к смыслу». Смысл, однако, весьма занятен. Зрителей расположили двумя «зеркальными» амфитеатрами в кулисной части. По центру – от зала в глубину – выстлан помост, узкие прорези которого направляют движение основной декорации, поначалу «в сложенном виде» стоящей на авансцене. Позже Дом (а это именно Дом с прозрачными стенами, увитыми переплетением узкой белой тесьмы, как паутиной) разъезжается на три фрагмента, становясь подобием легкой и просторной веранды, устремленной в беспросветное черное пространство (черный муаровый занавес с черными, как сажа, розами напоминает декор траурного зала в крематории). Яркие звезды на очень черном небе завершают картину. Дом прекрасен и беззащитен. Космос и Время одинаково безжалостны к нему. То, что Дома не станет, ясно, как простая гамма. В многоуважаемом шкафу груда игрушек – то, за что борется Гаев – Г.Прытков, обращая в монологе бессильный свой гнев вторым планом, который дороже первого, к Лопахину – Кириллу Ярмолинцу. Таков единственно доступный Гаеву способ защиты дорогих сердцу иллюзий, которыми они с сестрой только и способны жить. Лопахин честно живет правдой реального дела и покупает имение, подчинившись азарту, кажется, впервые в жизни. Это и калечит его душу. Петя Трофимов – И.Славутский, долговязый, патлатый, с воткнутыми за уши зелеными ветками, похож на какого-нибудь «Козлодоя» из «Сна в летнюю ночь» - так же нахален, прямолинеен и безответственно готов проесть весь свой «марксизм» на леденцах, которые сосет непрерывно и смачно. Не очень интересен тут Фирс, иконой осеняющий исход дорогих ему хозяев. Он как-то ненатурально дряхл и необаятельно навязчив. Куда человечнее Симеонов-Пищик – Михаил Галицкий с его простодушной готовностью подчиниться любому поветрию судьбы. Эффектна Шарлотта – Елена Ряшина, похожая на Лысую певицу в своем цилиндре, клоунском гриме и пузырчатых брюках. Тут как бы все клоуны своей жизни и судьбы. Это цирковая компания, бродячая труппа, живущая под гипнозом чувственных и пряных мелодий Астора Пьяццоллы и Тома Уэйтса в исполнении вполне конкретного еврейского оркестра, готового играть на свадьбах и похоронах. Раневская – Светлана Романова, пожалуй, существо наиболее реально открытой страстностью и бесшабашной искренностью. Иллюзии для нее не менее дороги, но она за них заплатила страданием, и многое ей еще предстоит «оплатить». Не менее горька судьба Вари в замечательном исполнении Надежды Ешкилевой. Она влюблена в Лопахина по уши, с чарующей и трогательной искренностью. Любо-дорого (но и горько) видеть, как эта девушка позднего возраста млеет от присутствия Лопахина хотя бы где-то рядом. Трогает и глубина, и ясность этого чувства, которому, увы, не дано вызреть. Время, однако, неумолимо: жизнь уходит, изменяется неузнаваемо, перестает быть. Прислуга чувствует это кожей. Но если Фирс остался без лести предан, то Епиходов или Дуняша (Эльза Фардеева играет девицу хитрую, прикрывающую простотою тайную подловатость) легко и быстро меняют окрас, пристрастия и поведение, как только сменился хозяин. И они, на свой манер, продолжают доступные себе игры с судьбой. Игры с судьбой – главная тема замечательной «Пиковой дамы» Казанского БДТ. Здесь тоже все пронизано сарказмами, горькой иронией, даже издевкой – и все развивается в граненных ритмах танго, танца наглого и безжалостного. Это скорее торжественный и мрачный полонез – знаменитая мелодия Пьяццоллы тоже организует движение в небытие, хотя пригодна не только для похорон, но и для танцев. Если «Пиковая дама» - это проза поэта, то казанский спектакль – драм-балет, но без стилистических привязок к реальному хореографическому жанру. Так выражена ритмическая суть сценического действия. Ярусы стеклянных узких прямоугольников бликуют льдистыми плоскостями в такт яростной , торжественной и тяжелой музыке, острота красок которой иногда даже режет глаза. Тем более, что исследуется тут неживая жизнь в мертвом городе. Перед нами безумный маскарад какой-то наглой нежити. Все они фантомы – игры, лакейства, гордости и чести или девических мечтаний о благой и неунизительной свободе. Все мыслимое здесь немедленно воплощается, но в виде ужасающем искаженном. Даже музыка, кажется, глумится над обитателями блистающего, как ледяной дом, дворца, где вечно царствует и всегда побеждает бессмертная графиня Анна Федотовна (Светлана Романова), чье упрямое самовластье парализует все вокруг.Драма Германа – Кирилла Ярмолинца есть драма ущербного сознания, драма среднестатистической ординарности, не желающей называть себя тварью дрожащей. В свою очередь Лиза – Эльза Фардеева – существо, способное долгие годы копить обиду на мир за свою униженность, вдруг, как случайному попутчику, открывается обманувшему ее офицеру в том, как горька ее жизнь, как дорого дается долготерпение и как мучительна безысходность этой жизни, что на роду написана и предопределена обстоятельствами. Это, пожалуй, куда страшнее «оперного» самоубийства. Блистательно и смело выстроен этот внезапный диалог униженных и оскорбленных, когда оба героя, осознав смерть графини, как в стенку, не слыша друг друга, излагают обиды своей жизни. На фоне гротеска, в приемах которого решено основное действие, на фоне игроков-офицеров, похожих на манекены, и монструозных приживалок, перенимающих повадки хозяйки, - откровения молодых героев похожи на душераздирающий вопль. Это неожиданно и ново для «Пиковой дамы» с ее скепсисом, холодной проницательностью и разлитой во всем пространстве повести тайной недоброжелательностью, которая постоянно сочится из недр такого изысканного петербургского воспитания.